Rewrite, как наше все

Собственно, этот сборник рассказов "Планка" модного ныне российского автора Евгения Гришковца оказался в новинках совершенно случайно по прихоти персонала одного из уфимских книжных магазинов. Книга издана еще в начале прошлого года, но на мой вопрос, есть ли у вас что-нибудь новенькое, продавец-консультант уверенно сунула мне в руки именно этот сборничек, вышедший в московском издательстве "Махаон".

"Гришковец, однако", - подумал я, и, вспомнив, как сотрудники британской разведки давеча навяливали Луговому книгу Гришковца в качестве сборника кодов для шифровки, решил познакомиться с автором поближе.

Прочтение первых трех рассказов из жизни юного моряка меня особенно сильно не расстроило, и я продолжил чтение. Однако уже на рассказе "Лечебная сила сна" что-то меня больно кольнуло - а ведь где-то я это уже читал. И точно, повествование о постоянно недосыпающем клерке из "одной серьезной министерской конторе" сильно напомнило мне страдания 13-летней Вари, девочки-няни из чеховского рассказа "Спать хочется.". Правда, у Чехова Варя душит, мешающего ей спать ребенка и засыпает крепким сном, а у Гришковца клерк едет в Париж, чтобы увидеть его и умереть, а в результате спит все время своего пребывания в Париже, естественно ничего не видит, и живехоньким возвращается в родные палестины. И на вопросы "Ну как тебе Париж?" герой со знанием дела говорит, что это город, в котором бы он хотел жить. Все. Рассказ окончен.

Или вот еще - рассказ "Шрам". Его герой, периферийный фантазер о прелестях московской жизни, мечтает занять денег и вновь уехать в Москву, где некогда учился. Вот ведь, там она жизнь! Но никто ему этих денег не дает. Но вот вмешивается в дело провидение, оно подкидывает герою кошелек с пятью сотенными долларовыми купюрами и кредитными карточками. Но герой гордо возвращает кошелек владельцу, остается в родном городе, и получает на всю жизнь шрам от ощущения того, что он мог эти деньги присвоить. Такая вот деликатная конструкция получилась. Очень мне напомнила некоторый рассказец из "Родной речи" за второй или третий класс.

Как-то в интернете зашел на биржу труда для лиц, жаждущих измарать чистые листы бумаги какой-нибудь нетленкой. Форум пестрит объявлениями: "Рерайт от 1 доллара за 1000 знаков", или "копирайт от 4$!"... Предложений по рерайту на несколько порядков больше. И действительно, чего голову ломать: уже написан Вертер. Главное - имена поменять, реалии подновить, и запятые по-модному расставить.

Владимир ГЛИНСКИЙ. апрель 2007г.

И вот еще один текст из моего же ЖЖ:

14 октября 2009 года. Среда. Село Ильино-Поляна

Мне и до этого приходилось не раз мерзнуть. Помню, в Иванове я мерз вместе со всем городом целых две зимы. Но почему-то тогда у меня не было такого дикого ужаса перед холодом, который отбирает у тебя последние капельки жизненной энергии, когда конечности становятся ледяными, а кровь, кажется, циркулирует лишь по малому кругу.

Этот ужас мне было дано почувствовать этой осенью. Боже, я начинаю в небольшом приближении представлять, что должны были чувствовать ленинградские блокадники в те лютые зимы.

Не помню, упоминал ли я, что купил в аптеке грелку. Причем швейцарскую, так что Швейцария – это не только сыр, шоколад и бабло, но еще и резиновые грелки. Эта маленькая литровая грелка буквально спасла меня от холодрыги последних ночей. Вот и вчера, вооружившись грелкой, отправив супругу с ребенком в Уфу, я залег на диванчике и решил все-таки посмотреть спектакль Евгения Гришковца «Как я съел собаку». Диск со спектаклем мне года три назад дал Ильдус Гимаев, но я, до этого познакомившись с текстами Гришковца, как-то слишком пренебрежительно отнесся к диску, и так и не смог прорваться сквозь первые три минуты фильма. А тут делать было нечего, было холодно, в ногах валялась горячая грелка, а вот непросмотренных фильмов не осталось вообще, вот и пошел в ход Гришковец.

И вдруг… минуте на десятой просмотра случилось чудо. Мне стало интересно следить за этим мордатым непутехой, обладающим болезненной путаностью изложения и картавостью своего языка. Более того, и холод стал отступать на второй план. И я уже внутренне поддакиваю этому матросику с острова Русский. А ближе к концу, когда Гришковец, все так же то ли всерьез, то ли продолжая ерничать, вдруг показал всю трагичность морского пути, то и в горле навернулся комок гордости, и жалости, и еще не знаю чего комок, сдавливающий дыхание.. но по хорошему сдавливающий, в духе катарсиса, а не так, как это делал холод – убийственно и равнодушно.

Время от времени я вставал, чтобы сварганить чайку или поджарить яичницу с кусками хлеба и чеснока. И тут, случайно задев в кухне батарею, я сквозь привычную ее ледяную мертвенность различил поползновения тепла. Боже! Я пробежался по комнатам, и везде, везде обнаруживал эти признаки тепла..

Утром после пробуждения коснулся батареи и отдернул руку – настолько она была обжигающа. Теперь у меня новая фобия: а вдруг батареи лопнут, и нас зальет кипятком.