«Когда нет вдохновения, нужно идти в картинную галерею…»

Режиссер Виталий Салтыков – о премьере спектакля «Ленинградочка», подвиге ленинградцев-блокадников, музыке и творческом озарении

фото: из личного архива В.В Салтыкова

13 по 16 июня на сцене театра «Русская песня» проходят премьерные показы спектакля «Ленинградочка» - новой постановки яркого, психологичного и многогранного режиссера Виталия Салтыкова. В его биографии десятки спектаклей, фильмов, сценариев, киноролей. В этот раз он решил представить зрителю историю блокадного Ленинграда в своей уникальной авторской интерпретации. В беседе с публицистом Евгенией Пименовой мастер рассказал о том, как появился замысел «Ленинградочки», трудностях режиссерских будней, «звездной болезни» и победе над самим собой.

Виталий Викторович, расскажите подробнее о работе над спектаклем. В сети пока еще мало информации о нем, раскройте некоторые секреты. Кто автор, как вам пришла идея этой постановки, долго ли шла подготовка?фото: из личного архива В.В Салтыкова

- Автор — я. А идея пришла, когда я прогуливался по Невскому проспекту. Зашёл в один дом, увидел мемориальную доску на Невском, 54, и тогда у меня сразу возник некий образ истории. Он ещё не был оформлен до конца, состоял из каких-то ощущений. Изначально хотелось снять фильм. Был написан киносценарий, и, наверное, к идее создания кино по этой истории я когда-нибудь ещё вернусь. Но потом возник вариант переложить этот материал на сценическое пространство. 

Что мне хотелось найти и исследовать в этой истории? Мне хотелось очень детально, скрупулёзно, почти документально изучить жизнь людей того времени. Как они одевались, как разговаривали, какую музыку слушали, как представляли себе красоту.

Вообще, когда я думал об этом как о кино, мне хотелось дойти до каких-то совсем документальных моментов, чтобы зритель не мог отличить, документальное это кино или постановочное. Работа над спектаклем шла достаточно быстро. Вопрос был только в сценографии: долго было непонятно, как найти универсальное пространство, которое сможет перестраиваться под задачи драматургии.

И в какой-то момент пришла мысль, что всё может разворачиваться вокруг трамвая. Это очень важный образ, символ блокадного Ленинграда. И как только он появился, всё сразу сложилось как пазл. Сценография собрала всё, в том числе и музыку.

Вы заявили эту работу как «первый музыкальный фэшн-спектакль». То есть костюмная часть интегрирована в представление как самостоятельный показ мод? Почему вы решились на такой эксперимент, что он призван показать? 

фото: из личного архива В.В Салтыкова

- Как я уже сказал, что для меня лично очень важна была детализация. Детализация того, что окружало людей в то время. И, кстати говоря, вдогонку к разговору о написании сценария надо сказать, что мы использовали в этом сценарии тексты из неопубликованной сказки Татьяны Григорьевны Гнедич. Это переводчица, поэтесса и вообще замечательный человек. Речь идёт о блокадной сказке, или сказке о блокадном времени. Эта сказка до сих пор находится в рукописном виде.

И вот мы использовали некоторые тексты из этой неопубликованной истории. Кстати говоря, её нашла моя хорошая подруга Марина Цолаковна Азизян, выдающийся художник современности.

А почему так важен костюм? Это ведь то, как люди представляли себе красоту. Чтобы красота внешняя отражала внутренний мир. Именно так можно передать подлинность и настоящие мысли людей того времени. И того, как эта красота в условиях войны и блокады помогала человеку остаться человеком.

Спектакль – про одну из самых драматичных страниц в истории Великой Отечественной войны – о Блокаде. Но вот периодически, особенно в 90-е, можно было слышать высказывания о том, что дескать, надо было сдать город как Париж, зачем такие жертвы. На ваш взгляд, можно ли вообще так ставить вопрос?

фото: из личного архива В.В Салтыкова

- Мне кажется, люди, которые это говорят, совершенно не знают историю. И, может, стоить поставить вопрос о том, как было бы, если бы Ленинград отдали немцам? А история заключалась в том, что судьба Парижа и судьба Ленинграда - принципиально разные. Париж взяли и прошли. А Ленинград нужен был только мёртвым.

Был приказ о том, чтобы расстреливать всех. Фашисты не чурались и разрушения достопримечательностей, того, из чего, по сути, состоит Ленинград, его красоты. Им было абсолютно всё равно, попадёт ли снаряд в собор, в памятник, в Медного всадника. Им было важно одно: чтобы город умер, чтобы они спокойно, не тратя силы, зашли в него. Ни одному городу на свете не выпадало на долю такое испытание.

И очень показательно, что ленинградцы, спасая себя и свои семьи, вместе с этим спасали и памятники культуры. Они прятали достопримечательности, чтобы они не были повреждены во время обстрелов и бомбёжек. Они сохранили, несмотря на голод, выдающуюся зерновую коллекцию сельскохозяйственной академии. Они сохранили книги, которыми можно было топить. 

То есть всё, что требовалось для жизни культурного человека, осталось. И это одна из граней подвига ленинградцев. Подвига громадного, космического масштаба.

Как вы вообще пришли к театру, к искусству? Вас подталкивали родители, вы вдохновлялись чьим-то примером, или вас просто тянуло к этому? Когда вы поняли, что театр, кино – это ваше?

фото: из личного архива В.В Салтыкова

- К театру я пришёл и случайно, и неслучайно. В школе, где я учился, была очень сильная драматическая студия, которая называлась «Пегасик». Мы с удовольствием играли, участвовали в спектаклях, которые там ставили наши педагоги - Дарья Васильевна Григорьева и Наталья Сергеевна Бахвалова. В шестом классе они разглядели во мне какой-то музыкальный талант. Я даже писал музыку для спектаклей и исполнял там песни.

Первый персонаж, которого я сыграл в школьном спектакле, был Петруччо из шекспировского «Укрощения строптивой». И вот, выйдя перед залом, я почувствовал что-то непонятное. Я понял, что внимание приковано ко мне, что я владею вниманием зрителя. И мне это доставляло какое-то немыслимое удовольствие.

Позже я как-то подостыл к театру. Больше стал заниматься музыкой, начал играть на саксофоне, играл в рок-клубе, в топовых, легендарных группах с прекрасными музыкантами. И вообще планировал связать свою жизнь с музыкой. Но потом мои школьные друзья пошли поступать в театральную академию и позвали меня за компанию. Я пошёл вместе с ними и в первый раз не поступил. Во второй я уже, честно говоря, совсем не желал даже об этом думать. Просто пошёл в очередной раз поддержать тех, кто в первый раз не поступил. И вдруг меня взяли на курс. 

И меня затянуло! И мне вдруг стало понятно, что театр — это удивительное культурное достижение. Это сродни творчеству художника, только ты рисуешь не красками, а человеческими эмоциями, своим телом и воображением. 

Михаил Чехов — это, наверное, мой главный ориентир в театральном мире. Ну и, конечно, огромное значение имели люди, которые меня окружали. Это замечательный артист, педагог и режиссёр Иван Латышев, который по-прежнему является моим другом, наставником, человеком, с которым я постоянно советуюсь. А дальше были прекрасные люди, которые учили меня театру: это Резо Габриадзе, Андрей Могучий и многие-многие другие.

Вы режиссер, сценарист, музыкант с консерваторским образованием. У вас, к тому же, достаточно внушительная актерская фильмография, роли в театральный постановках. Что из этого вам сложнее дается, требует больше внутренних усилий?

- Сложнее всего даётся самое начало. Когда есть отправная точка, и нужно сделать первый шаг. В этот момент организм ведёт себя как самый отъявленный негодяй, как какой-то заправский лентяй, врун и обманщик. Он сопротивляется иногда так, что ты сам себя не узнаёшь. Ты говоришь себе: «ну я же человек с опытом, что происходит?» Но организм просто отказывается начинать. То есть иногда самое сложное — это как раз победа над самим собой.

Нужно всегда быть готовым к тому, что озарение приходит неожиданно, порой разворачивая все на 180 градусов. Иногда даже накануне премьеры приходило решение и удавалось его воплотить. Творчество тем и прекрасно, что оно непредсказуемо!

Что самое сложное для режиссера? 

- В наше время, мне кажется, самое сложное для режиссёра — быть актуальным. Даже не современным. А именно актуальным, подлинным, искренним. То есть говорить с человеком о том, о чём он, наверное, сам хотел бы поговорить, но не очень знал, как это сформулировать. А ты взял и сформулировал. Пусть не соглашаются! Но важно, чтобы слушали.

Какая самая удачная или самая дорогая для вас работа? 

- Конечно, каждая работа — как ребёнок. Они все дороги, все выстраданы. Ты как создатель или как часть команды, всегда прикладываешь огромную массу усилий, времени, размышлений. Ночных, предутренних, во сне. Сил, нервов, раздражения от того, что что-то не получается. 

Поэтому как может быть, что-то дороже, а что-то нет? Они все как дети, любимые. Но, как говорит мой друг Андрей Могучий: «Только вперёд». Всё лучшее впереди. 

Кто из театральных или кинорежиссеров для вас, скажем так, «ориентир»? 

- Если говорить про тех режиссёров, кого я знал лично, то, наверное, это Андрей Могучий, Пётр Наумович Фоменко, Резо Габриадзе. Это люди, на которых хотелось походить в своём творчестве, на которых я ориентировался и буду ориентироваться.

А из тех, кого я лично не знаю, но чьи произведения видел, конечно, целое множество и русских, и зарубежных творцов. Это и Уэс Андерсон, и Квентин Тарантино. Тарковский — это, конечно, отдельный разговор. Я в своё время даже сказал, что в каждом русском человеке существует какой-то ген Тарковского. Потому что он вдруг что-то взял и поймал из русской природы и воплотил это на киноэкране. Что-то необъяснимое, но притягательное. 

Ну и, конечно, это художники, живописцы. В принципе, когда вдохновение давно не посещает, нужно просто идти в картинную галерею. И, пройдясь по залам, ты вдруг понимаешь: а вот оно, вдохновение было. Просто я его не заметил.

Художников множество: Дюрер, Эль Греко, Рафаэль, Рембрандт. Для меня вообще огромное удовольствие — прийти, когда народу мало, и постоять возле портретов Рембрандта. Ощутить на себе вообще магию его живописи.

Я помню, как в Штутгартской галерее увидел несколько картин Пикассо. И меня просто прибило. Прямо какой-то электрический разряд через меня прошёл. Или как бродил по музею Орсе в Париже и вдруг наткнулся на небольшую картину Ван Гога. И я понял, что всё, что я до этого видел будто исчезло. Я потом прошёлся ещё раз, думаю: может быть, мне показалось? Вернулся — нет, не показалось. 

Поэтому как и художники можно черпать вдохновение и брать для примера творчество других великих мастеров, которые не зря прожили эту жизнь и сотворили свои прекрасные шедевры. 

У вас немало театральных и кинопремий, признание критиков, знаковые постановки и роли. Вы ощущаете себя звездой? 

фото: из личного архива В.В Салтыкова

- Ощущаю ли я себя звездой? Конечно. Только такой блуждающей звездой, потому что жизнь моя в настоящий момент кочевая. И я вот такая какая-то звезда, которая живёт в поезде и периодически мёрзнет на полустанках.

Но, если говорить серьёзно, нет, я никакой звездой себя не ощущаю. Это вообще какая-то история не про меня. Я абсолютный трудоголик. И даже какой-то сумасшедший трудоголик, потому что вообще не умею отдыхать.

Честно сказать, когда какие-то вещи, связанные со звёздностью, появляются в других людях, меня это немножечко смущает. Потому что — с чего вдруг? Почему? Мне, наверное, и не хотелось бы ощущать себя в роли звезды. 

Как вам кажется, ваше главное высказывание уже сделано или еще впереди?

- Главное высказывание… Ох, это, на самом деле, покажет время. Как только ты начинаешь останавливаться и анализировать, что ты сделал, великое это или нет — нужно сразу переставать об этом думать. Потому что это задача не моя, а зрителей, с которыми я разговариваю со сцены.

Моя задача, пока Господь даёт возможность что-то делать, — творить и сочинять.

Если бы я этим не занимался, а меня обуревала мысль: «войти в историю», «сделать что-то для потомков», это было бы так себе мотивацией.

фото: из личного архива В.В Салтыкова

Потому что нет ничего круче и удивительнее того, когда к тебе прилетает какая-то мысль и из нее рождается слово, фраза, абзац. Потом вдруг ты понимаешь, что появляется какой-то замысел. Ты начинаешь его вынашивать, и он вдруг оказывается на сцене или на экране. Вот это созидательное начало в человеке мне кажется самым главным.